Eesti etnograafid lõunavepsa külades 1965–1969

Artikli avamiseks täies mahus vajuta paremas veerus asuvale nupule PDF.

  • Indrek Jääts

Abstract

Estonian Ethnographers in Southern Vepsian Villages, 1965–1969

Эстонские этнографы в южно-вепсских деревнях 1965–1969

Estonian ethnographers have taken an interest in Finno-Ugric peoples since the dawn of ethnography, and to the extent possible, they have made trips to the regions in question to study their culture. Starting in the 1960s, the State Ethnography Museum of the Estonian SSR in Tartu (the past and present Estonian National Museum) became the hub of Finno-Ugric ethnography under its director, Aleksei Peterson. Expeditions to the linguistic relatives in the east began at the initiative and with the support of linguists (chiefly, Paul Ariste) and continued in later years independently.
The article looks at five expeditions made by Estonian ethnographers to southern Vepsian villages in the years 1965–1969. The central source is the fieldwork diaries maintained on the expeditions. In addition, the article examines the photographs, film footage and drawings from these expeditions, along with collected items and ethnographic descriptions. The scholarly and popular science-oriented texts based on the material acquired on the expeditions and coverage of the expeditions in the Estonian media of that era are analysed. Interviews were conducted with a few of the people who took part in the trips.
The southern Veps region was poorly connected with the rest of the world in the 1960s, and the people there led quite an isolated existence. For this reason, the villages in the region had an abundance of extant or only recently defunct aspects (such as slash and burn agriculture, dugout canoe construction or use of twigs to heat the stove), which captivated the ethnologists. The southern Veps region was a unique window to the past for Estonian researchers, who in that period dealt with questions of ethnogenesis. The material culture had received little study and Peterson saw this as his calling and an opportunity. Modernisation was already under way and everything old was at risk of fading. Ethnographers interested in these matters had to hurry to save for science what could be salvaged. The traditional peasant culture of the Vepsians was documented using still cameras and film cameras, ethnographic interviews were conducted, ethnographic drawings prepared, and artefacts were collected with great verve. Quantity was important, and the field work was generally a collective pursuit – many people could after all accomplish more than just one.
The material recorded in the course of fieldwork reached academic circulation quite rapidly – presentations were delivered at international conferences, and journal articles were published. The coverage of the expeditions in the Estonian media was quite lively as well. Newspapers published accounts of various lengths and on at least once occasion the ethnographers’ activities in the Vepsian region was discussed on television. Estonian scholars perceived and conveyed the southern Veps villages as some kind of Baltic-Finnic fairy tale land. In general, researchers relished the opportunity to go on an expedition. It was felt that this was a noble thing, which in some sense also tied in with the Estonian national cause. Research into the linguistic relatives was positively received by Estonian society for this reason – i.e. it was linked to the national identity.
Local authorities in the destination regions generally took a positive attitude toward the ethnographers. The zeitgeist favoured science and expeditions. The Veps people – especially those in more remote and isolated villages – frequently greeted the Estonian ethnographers with initial scepticism. The Estonians had to explain their objectives and use documents to prove their bona fides. Later the alienation dissipated and once the close kinship of the Vepsian and Estonian languages was revealed, the newcomers received a rapturous reception as if they were long-lost relatives. At Sodjärv Lake, which served on multiple occasions as the ethnographers’ base camp, Estonian researchers became accepted by the Vepsians as their own people.
It is difficult to gauge precisely the influence that those and later expeditions had on the Vepsian peoples. The Estonians’ visits probably helped to bolster the generally weak self-identity of the Veps people. While the Russians in the region all too often took a supercilious view of the Veps and their language, the ethnographers from Estonia had come to study them precisely because of their identity and held in high regard everything from old peasant culture to the language. Some local people still speak positively about Estonians.
The five expeditions to the villages of the southern Vepsian region discussed in this article, their outcome and resonance make up a key part of a cultural current that sprang from Finno-Ugric studies in Soviet Estonia, the best-known examples of which are Lennart Meri’s ethnographic documentary films, the choral music of Veljo Tormis and the graphic art of Kaljo Põllu. Emphasising their Finno-Ugric roots was for Estonians an additional way to express their Estonian identity independent of Soviet rule and ethnographers made a significant contribution to this trend.

Резюме Индрек Яэтс
Эстонские этнографы проявляли интерес к финно-угорским народам с момента рождения этой отрасли науки и в рамках возможностей занимались их исследованием. Начиная с 1960-х годов центром финно-угорской этнографии стал находящийся в Тарту Государственный этнографический музей Эстонской ССР (в настоящее время ЭНМ) во главе с его директором Алексеем Петерсоном. Исследовательские экспедиции к восточным родственным по языку народам начались по инициативе и при содействии лингвистов (в первую очередь Пауля Аристэ) и в дальнейшем продолжались уже самостоятельно.
В статье рассматриваются пять экспедиций эстонских этнографов в южно-вепсские деревни в 1965–1969 годах. Основным источником являются дневники полевых работ. Помимо этого, были исследованы сделанные во время экспедиционных работ фотографии, фрагменты фильмов и рисунки, а также собранные предметы и этнографические описания. Проанализированы основанные на собранных в экспедициях материалах научные и научно-популярные тексты, а также отображение экспедиций в эстонской медиа того времени. Было проинтервьюировано несколько человек из тех, кто участвовал в тех поездках.
Дороги, соединявшие южно-вепсские деревни с остальным миром в 1960-х годах были плохими, и там жили достаточно обособленно. Поэтому в тех деревнях сохранилось или недавно исчезло много архаичного (например, подсечное земледелие, постройка лодок-однодеревок или использование в качестве парилки), что привлекало этнографов. Южно-вепсская территория была для эстонских исследователей, которые в то время занимались вопросами этногенеза, своеобразным окном в прошлое. Материальная культура того региона была мало исследована и Алексей Петерсон видел в этом свои возможности, свою миссию. Уже шла модернизация и все старое находилось под угрозой быстрого исчезновения. Этнографы, которых это интересовало, должны были торопиться спасти для науки, то что еще было возможно. Традиционную крестьянскую культуру вепсов записывали как с помощью фото-, так и видеокамер, делали этнографические интервью и рисунки, усердно собирали предметы. Значение имело количество и экспедиции как правило были коллективными – несколько человек обладали большими возможностями, чем один.
Запечатленный во время полевых работ материал достаточно быстро поступал в академическое обращение – делались доклады на международных конференциях, выходили научные статьи. Эстонские медиа достаточно оживленно отражали экспедиции. В газетах публиковали короткие и длинные статьи, и по телевидению была показана как минимум одна передача о деятельности этнографов у вепсов. Эстонские исследователи воспринимали сами и рассказывали о южно-вепсских деревнях домашней публике как о какой-то прибалтийско-финской сказочной стране. В экспедицию в общем случае ехали с удовольствием. Понимали, что занимаются правильным делом, в каком-то смысле эстонским делом. Исследование языковых родственников вызвало в эстонском обществе положительный отзыв, так как было связано с национальным идентитетом.
Отношение местных властей к этнографам из братской республики было в общем позитивным. Дух времени благоприятствовал науке и экспедициям. Вепсы, особенно жители отдаленных и изолированных деревень поначалу относились к эстонским этнографам с недоверием. Эстонцы должны были разъяснять и документально подтвердить свои цели. Впоследствии отчужденность исчезла, а когда обнаружили близкую родственную связь между эстонским и вепсским языком, то пришельцев принимали как дорогих дальних родственников. В деревне Содъярв (Сидорово), которая неоднократно служила базовым лагерем для этнографов, эстонские исследователи с годами стали своими людьми. Влияние тогдашних и последующих экспедиций на вепсов трудно точно измерить. Приезды эстонцев вероятно оживили в целом слабоватую этническую самооценку и идентитет вепсов. Если проживавшие по соседству русские относились к вепсам и их языку зачастую с высока, то этнографы из Эстонии приезжали исследовать их именно потому, что они вепсы, и ценили все вепсское, начиная со старинной крестьянской культуры и заканчивая языком. Некоторые местные жители и сегодня вспоминают эстонцев добрым словом.
Рассмотренные в статье пять экспедиций в южно-вепсские деревни, их результаты и отзывы составляю значительную часть выросшего из эстонского финно-угроведения культурного течения, известнейшими примерами которого являются Леннарт Мери со своими этнографическими документальным фильмами, хоровая музыка Вельо Тормиса и графика Калье Пыллу. Подчеркивание финно-угорских связей эстонцев послужило одной из дополнительных возможностей для выражения независимо от советской власти своего эстонского идентитета, и этнографы внесли в это свой весомый вклад.

Published
2019-01-26